Великая Айседора Дункан (1877-1927) тоже зачитывалась Ницше. Ответом на философию сверхчеловека была ее статья-манифест «Танец будущего», и вся ее жизнь. Создательница свободного танца, Дункан была не просто артисткой или танцовщицей. Ее стремления шли намного дальше простого совершенствования исполнительского мастерства. Она, как и ее единомышленницы, мечтала о создании нового человека, для которого танец будет так же органичен, как глоток воды. Подобно ницшеанскому Заратустре, эти женщины (и сочувствующие им мужчины) видели себя пророками будущего; само это будущее они воображали таким же легким и радостным, как античная пляска. Дункан писала, что новая женщина будет обладать самым возвышенным разумом в самом свободном теле . Сама она и была такой – свободной и в танце, и в одежде, и в жизни. Танцевала босой, без лифа и трико, одетая в одну только развевающуюся тунику. Никогда не носила корсетов и этим произвела революцию в дамской моде. Не заключала буржуазных браков и воспитывала не только рожденных ею, но и приемных детей, удочерив учениц созданной ею школы танца. Протестуя против пуританской культуры своей родины - Новой Англии, - она писала: если мое искусство символично, то символ этот – только один: свобода женщины и эмансипация ее от закосневших условностей, которые лежат в основе пуританства .
В то время пуританство было не просто словом, а неукоснимым законом жизни. Женщины не могли выйти из дома без корсета. Слово «ноги» в пуританском обществе считалось неприличным, и вместо этого говорили: «нижние конечности». В особенно строгих домах даже на ножки рояля надевали чехлы, дабы не вызывать непристойных ассоциаций… Девочкам из хороших семей запрещали выступать на публике, даже если это был концерт в музыкальной школе, где они учились – не говоря уже о об исполнении танцев. Женщина из приличного общества, хотя бы одетой с гловы до ног, не могла исполнять танец перед зрителями – если только она не была безумной.
Правда, случалось, что женщины из буржуазных семей танцевали перед зрителями, но только… на приемах у психиатров, Там от подозрений в порочности их защищал диагноз душевной болезни. Один случай произошел во Франции в начале 1890-х годов, где некий полковник в отставке Роша (de Rochas) практиковал лечение гипнозом. Одной из его пациенток была женщина, известная как Лина, которая якобы страдала от легкой формы душевной болезни. Гипнотизируя Лину, Роша обнаружил у нее исключительный дар к пантомиме и танцу; он «внушал» ей разные эмоции - и она их артистически выражала, - играл музыку - и она интерпретировала эту музыку в танце. Как только игра на фортепьяно или действие гипноза прекращались, Лина замирала в различных художественных позах. Времени было достаточно, чтобы Роша мог ее сфотографировать. В 1900 г. вышел его труд с описанием гипнотических сеансов с Линой и ее многочисленными фотографиями.
Другой подобный случай произошел в 1902 году, когда к французскому врачу-психиатру Эмилю Маньяну пришла на прием дама, представившаяся как Мадлен Г. По словам врача, она страдала истерией в легкой степени. Во время лечебных сеансов гипноза Маньян решил поиграть ей на рояле, и Мадлен «затанцевала». Гипноз якобы ей избавиться «от ложного стыда, робости и неловкости» - до такой степени, что Маньян показывал свою пациентку на публике. Мадлен заслужила славу талантливой танцовщицы, тонко чувствующей и выражающей характер музыкального произведения. Все приписывали это растормаживающего влиянию гипноза. Оказалось, однако, что мать Мадлен, родом из Тифлиса, была хорошей музыканткой, а отец-швейцарец – зарабатывал на жизнь как учитель танцев, причем в его семье это было потомственной профессией. Мадлен училась танцу у отца, музыке – сначала у матери, затем в консерваториии, но, выйдя замуж, оставила эти занятия. Она вновь «нашла свой дар» только на приеме врача, делая то, к чему лежало ее сердце, под прикрытием «гипноза».
Дункан первой решилась на то, на что до нее женщины шли только в «измененном состоянии сознания», под гипнозом. Она вышла на сцену и танцевала то, к чему стремилась ее душа, возвращая телу духовность. Одетая в греческую тунику, она своим танцем восстанавливала прекрасную, со времен античности преданную забвению гармонию души и тела. И современники поверили Айседоре, поверили в то, что она - провозвестница будушего, назвав ее первой женщиной, к которой приложим эпитет гениальности , и сравнив с родоначальниками новых эпох и стилей . Совершённый ею переворот – не только в танце, но и в жизни – считали историческим.
Дункан несколько раз приезжала в Россию. Впервые это произошло в начале 1905 года. Андрей Белый был на ее выступлении, состоявшемся в один из тяжелых январских дней после Кровавого воскресенья. Но Дункан танцевала радость, и питерская интеллигенция откликнулась на нее. Андрей Белый восторженно писал, как она вышла, легкая радостная, с детским лицом. И я понял, что она – о несказанном. В ее улыбке была заря. В движениях тела – аромат зеленого луга. Складки ее туники, точно журча, бились пеными струями, когда отдавалась она пляске вольной и чистой . Да, светилась она, светилась именем, обретенным навеки, являя под маской античной Греции образ нашей будущей жизни – жизни счастливого человечества, предавшегося тихим пляскам на зеленых лугах. А улицы Петербурга еще хранили следы недавних волнений .
